Черпанули глубже. Ё-моё, а лицензия-то на деятельность самого филиала на время разбоя была просроченной; заявленью к ущербу и в качестве объектов посягательства денежные средства не были оприходованы даже, текли «мимо кассы»; составивший финансовый отчёт работник филиала не являлась бкхгалтером-экономистом-кассиром, а так – баба с вокзала; сам же отчёт не соответствовал по форме и порядку составления законодательным и инструктивным правилам; находившаяся на кассе тётка ещё не была официально трудоустроена; оригинальные видеозаписи с камер видеонаблюдений исчезли странным образом, а представленные филиалом копии видеоданных обнаружили следы монтажа. Заявление защитой о данных нарушениях привело к развалу дела через возврат на доп. расследование. При этом некоторую часть нарушений защитой намеренно умолчала, предъявила руководству банка компроматом, и под давление таких улик банкиры оказали содействие защите – обвинение склонили к большим уступкам.
Как и по любому другому критерию, оценка недопустимости требует изначально критического отношения к доказательствам, то есть заведомого недоверия к ним с точки зрения законности получения. Оценщик при исследовании порядка получения сведений не оставляет свой разум в свободном парении мысли и не отдаёт своё восприятие на волю случая, дескать, вдруг нарушение само дурнинкой обнаружиться – то ли нечаянным вниманием, то ли по сторонней указки выниманием. Не позволительно, чтоб критическое отношение исходило из самодостаточности или куталось в голословное недоверие «не верю, да и всё тут». Нет, выяснение качества опирается на активный поиск недостатков. Та самая Презумпция Порока. Мы, проникнутые заведомым недоверием, усердно проверяем все обстоятельства получения доказательств. И только когда установим отсутствие каких-либо нарушений, убедимся в чистоте всех осуществлённых процедур получения, тогда и позволяем считать доказательства допустимыми.
Закон прямым текстом обязует суд и орган расследования проводить проверку на допустимость, а стороне защиты только право в этом полагает.
Но действительность омрачает нас неизбежностью: у суда и прочих активных участников прежде должен возбудиться интерес, стимул к проверке; должны коим-то образом обозначиться выгоды или, напротив, ущербные перспективы. Обстановочка такова, что сторонники от обвинения и иже с ними суд, в силу искренней незаинтересованности либо вообще отстраняются от изучения сведений на предмет их допустимости, либо, при видимости нарушений, склонны умалчивать о них. Есть им чем отбрехаться впоследствии, «если что»: пардоньте, не заметили. А заявяться вредные обвинению доказательства защиты – ну, тут сам Бо-бо велел – не сомневайся, мусора изойдутся в рьяной критике. По-человечески их можно бы понять: воля любого противиться разорению врагами родного гнезда, не позволяет рубить сук под собой. (Не руби сук, из-за которых сидишь).
Однако Закон не преклонен, представители властей призваны безусловно исполнять его, а исполнительность должна преобладать над личными или должностными тягами, эмоциями, усмотрениями. Обязаны – значит обязаны!
И точка. А раз обязаны, так исполняйте беспрекословно, гады!
Что твои попытки побудить мусоров к исполнению указанных обязанностей только лишь нагими требованиями, находясь в пассиве – морока одна. Но вот же, сторона защиты своими силами обнаружила нарушения правил по получению конкретного доказательства, защита заявила собственной оценкой о его недопустимости и просит: «Исключи, судья». Обвинение, естественно, аозражает, а суд удовлетворяет требования защиты – признаёт наличие нарушений и саму недопустимость, суд исключает доказательство из оборота. Сей факт, кроме прочего, определяет ещё и то обстоятельство, что те же обвинитель и суд, чья и была первейшая обязанность данное доказательство проверить и оценить по достоинсту, этих своих обязанностей не выполнили. А не выполнили обязанность – значит нарушили Закон. Ведь нарушили же, гады!
Ну, да ладушки, как говаривал в подобных ситуациях судья Михайло Литягин – это всё лирика. Нам ли ждать милостей от властей? Помятуя реалии, сами пороемся в их сорных баках, словим паразита на его огрехах и пороках, так как право на это имеем железное.
Получение всякого доказательства сопровождено выполнением правил; правил общих для всех и любых видов доказательств, правил частных – то есть применимых только к отдельно взятым докам. Если общие и частные правила прописаны в УПК, то существо индивидкально-частных выясняется лишь из посторонний Кодексу законов и подзаконных актов (локальных и ведомственных). Например, правило об осуществлении следственных действий при условии возбуждения уголовного дела – это общее для получения любых доказательств правило (ст. 149 УПК). Поэтому, что показания потерпевшего, что сведения по осмотру вещдока в отсутствие решения о возбуждения уголовного дела – недопустимы. Правило об участии педагога при допросе несовершеннолетнего (ст. 191 УПК) является частным (или специальным), так как относится только к такому виду доказательства, как показания, но при той специфике (особенности), что допрашиваемый является по возрасту недорослем. Поэтому факт неучастия педагога определяет недопустимость показаний от несовершеннолетнего и незаконность осуществлённого допроса. Правило об аттестации педагогической деятельности (наличие решения аттестационной комиссии) является индивидуальным, так как всякий раз будет иметь отношение к конкретным допросам с получением показаний от несовершеннолетнего терпилы, где и участвовал данный педагога. Поэтому факт нарушения (не выполнения) аттестационного Решения, указывающий об отсутствии соответствующего допуска к педагогической деятельности, просрочка аттестации у участвующего в допросе в качестве педагога какого-то гражданина, тем более отсутствие такого Решения вообще, определит отсутствие у него статуса «педагог»; влечёт недопустимость конкретно этих, полученных с его привлечением показаний.